Дракон, хранящий два календаря и память времени

Где крыло помнит оба берега

Дракон не выбирает столетие.
Это столетие выбирает себя само —
через тело, сотканное из отсрочки и послесвечения.
Одно крыло тянет за собой последнюю несгоревшую страницу библиотеки,
рухнувшей ещё до того, как бумага узнала своё имя.
Другое расчёсывает голографический дождь
с башен, которые ещё не решили,
стать ли им зданиями или превратиться в слух.
Между ними воздух хранит два календаря
и забывает, какой из них идёт сейчас.
Его чешуя древнее слова «чешуя».
Она помнит жар кузниц,
которые ещё не разожгли,
и холод звёзд,
которые уже погасли
в каком-то другом сказании.
Руны всплывают и тонут, как мысли,
до которых городу ещё нужно дорасти.
Каждый всполох света — и реликвия, и прототип.
Внизу улицы промокли от того, что уже случилось,
и от того, чьё появление ещё только согласовывается.
Неон пишет по воде, некогда хранившей терпение ледника,
а позже ставшей лишь слухом о жажде.
Фундаменты опираются на тишину лесов,
которым всё ещё снится, что они стоят.
Рекламные щиты предлагают завтрашние дни,
уже тоскующие по сумеркам, которые ещё не наступили.
В глазах существа — единственная честная погода:
один глаз зелёный, как память,
ещё не знающая, что завершилась;
другой — синий, как вопрос,
который ещё не нашёл рта, чтобы быть заданным.
Они смотрят на нас так, как время смотрит само на себя,
когда никто не наблюдает:
без жалости, без приговора,
лишь с долгой учтивостью внимания.
Мы живём в коротком нисходящем потоке от его полёта,
в этом странном милосердном промежутке,
где прошлое ещё не закончило с нами,
а будущее уже начало
тосковать по тому, чего мы ещё не потеряли.
Не обещано ничего, кроме вращения:
медленного сияющего шарнира крыла,
принадлежащего всем часам сразу
и ни одному из них целиком.
Оставленный им туман — ни конец, ни начало.
Это место, где они ненадолго узнают друг друга,
прежде чем следующая неопределённость
раскроет свою тихую, необходимую ладонь.